Снег

Вспышка

Бу!

Щенок

Это не звезды

Зла не хватает

Moonmilk

Когда одиночество...

Пожилой патологоанатом, сотрудник полицейского участка города Брумбигля Джон Раштон вот уже второй час ехал по шоссе номер тринадцать. Дорога была ужасно скользкой, и профессор ехал не спеша, словно он никуда не торопился, да и шоссе в этот субботний день не отличалось особой загруженностью. Ветер щедро кидал в лобовое стекло сочные хлопья снега. За спиной был славный город, а впереди всего лишь неизвестность и срочный вызов на богом забытое ранчо старика Елинека.

Город Брумбигль был из числа тех городков, где все друг друга знают. Идешь, бывало на работу - здороваешься с рябым пекарем, широкоплечим мясником, почтальоном-выпивохой. Получишь от мальчишки свежую газету на углу улицы Больших Паровозов и еще двадцать минут до родного морга. Жители Брумбигля редко ездили по городу на автомобилях, автомобиль для них все же был роскошью, чем средством передвижения. Вот если бы вы поехали в другой штат к родственникам, или же вам нужно было очутиться за городом, чтоб погулять по окрестностям - то тогда, пожалуйста. В ваш автомобиль заботливо зальют самого лучшего бензина Фред Дженкинс и Том Файт. Они же протрут вам лобовое стекло, проверят уровень масла и прислушаются к карбюратору и все это за ленивой беседой в духе "Эй, Фред так куда ты вчера пошел с красоткой Николь после пары стаканчиков вечером в "Coil"?". Все это является неизбежной частью старого городка, и даже морг успел стать за несколько лет действительно родным, люди-то в городе умирали редко, все больше норовили родиться, да поскорее уехать из этого провинциального местечка. А что еще делать молодым и жутко алчным до развлечения людям? Кинематографа в городе не было, театр в лучшем случае давал три-четыре спектакля в год, в худшем служил место сборищ для любителей разводить спаржу на своем участке. Телевидение еще не успело опутать щупальцами сериалов все дома в городе. Впрочем, телевизор в Брумбигле любили, но до фанатизма не доходило, церковь по субботам и шоу Дэвида Тайбета по воскресеньям - вот и все нехитрые развлечения. Зато в городе много читали, помимо трех газет, выходил журнал о садоводстве и кровельных материалах. Четыре библиотеки и два книжных магазина. Словом, это был рай для обреченных.

Джон снял с правой руки перчатку и покрутил черное (и от этого еще более холодное) колесико настройки приемника: шум, обрывки фраз диктора, треск, разговаривает мужчина с английским акцентом, снова треск, женщина тихо поет на французском языке, жаркая мексиканская музыка, шорохи, треск, ужасные помехи и через них прорывается джаз. Рука Раштона остановилась, еще пара осторожных поворотов и уровень помех значительно снизился. Машина сразу стала как-то уютнее и значительно теплее, звуки контрабаса как-то таинственно и очень осторожно смешивались с гитарным соло. Об этом соло можно было говорить часами, оно было не слишком быстрым и не тягуче-медленным, оно звучало не очень тихо - его было слышно, но и не слишком громко - гитара не заглушала игры остальных инструментов. Мягкий звук барабанов, немного свинга и совсем чуть-чуть перкуссии. Затем через динамики ворвался Голос. По его тембру было слышно, что обладательница этого природного инструмента является чернокожей женщиной, с достаточной большой грудью и богатым жизненным опытом. Ее слова были вязкими словно патока, хотелось утонуть в ее голосе. Нырнуть с головой в эти слова, но к сожалению, она успела исполнить только один куплет, и это не помешало профессору остановить машину у края дороги, чтобы аккуратным почерком занести эти последние четыре строчки в свой дневник. Чернила слегка подмерзли, и пришлось дыханием согревать их. Вскоре перо побежало по бумаге, оставляя нить слов, разбитую бисером знаков препинания. Профессор не был силен в пунктуации, поэтому чаще полагался на собственную интуицию, чем на правила.

Последняя точка получилась неряшливой и похожей на кляксу. Но это ничуть не отразилось на веселом настроении Раштона, он подождал, пока бумага подсохнет, приложил на всякий случай лист промокательной бумаги, закрыл дневник и вместе с перьевым паркером проворно сложил в саквояж. Довольно урча, двигатель понес своего пассажира дальше, навстречу снегу. Снег, кругом был снег. Монотонность конвейера асфальтовой полосы с еле видной желтой разметкой успокаивала, профессор погрузился в свои мысли. Из приемника снова звучал какой-то джаз, и это определенным образом настраивало профессора на неторопливые мысли. Игра в такие логические цепочки помогала Раштону понять причины смерти того или иного человек. В том, что у Елинека случилось что-то со смертельным исходом, он и не сомневался. Каждый вызовы неизбежно означал только одно - кому-то срочно нужна экспертиза патологоанатома. За свои годы он повидал столько, что мог безошибочно назвать причину и время смерти с точностью до минуты. Полиция города боготворила пожилого профессора.

Какая странная фамилия у этого старика, наверно он эмигрант - подумал Раштон. Скорее всего, он приехал в наше захолустье из какой-нибудь страны, например из Чехословакии. У него там, возможно, была квартира в старом здании с лепниной и высокими потолками. Была жена, пара детей и целый цыганский табор родственников. На праздники они жарили индейку, или что там у них жарят на праздники? Наверно они коптят сочный окорок.

При мыслях о сочном куске копченого окорока рот профессора наполнился слюной, воображение само по себе нарисовало перед глазами Джеффа тарелку с золотым ободком, на ней была добрая порция картофельного пюре, румяный, пахнущий дымком и специями кусок мяса. Разумеется, на столе стояла бутылка красного вина и вкусные ломти горячего домашнего хлеба. Простое до ужаса кушанье, но от одной мысли о нем, желудок вскипал едким соком, и начинало сосать под ложечкой. Не отпуская руля и не отводя глаз от дороги, Раштон взял с пассажирского сиденья маленький термос и налил дымящуюся жидкость в стаканчик. Ароматный дымок напитка, сваренного с корицей и имбирем, щедро приправленного сливками, щекотал ноздри. Кофе таял на языке, проваливаясь обжигающей лавой по пищеводу, концентрируясь в желудке и разбегаясь теплыми волнами по всему телу. Очередная миля осталась позади, еще один километр пути стал цифрой на приборной панели старого автомобиля. Профессору хотелось курить, но трубку за рулем курить было очень неудобно. На такое способны только сыщики из Скотланд Ярда, да и то не все.

Раштон успел подумать еще ревматизме, мазях от фурункулеза и последней прочитанной книге по кабалистике. Еще он успел выпить две чашечки кофе, остановиться возле придорожного кафе и обойти машину пару раз - просто чтобы размяться. Ехать-то всего ничего, каких-то четыре с половиной часа, ну подумаешь снег. Да, он необычайно красив, он как пух из бабушкиного одеяла, которое всегда теплое, потому что бабушкино, и потому что одеяло. Джон улыбнулся, при мысли о родственниках даже сеточка морщин возле глаз перестала существовать на какое-то время, она растворилась в детстве и приятном тепле.

Когда машина профессора доехала до дома Елинека, на улице нервно куря, стоял молодой полицейский. Лицо его было изрядно помято и почти зеленого цвета. Профессор привел его в чувство, налил ему остатки кофе, вытащил из багажника пакет с одноразовыми перчатками, пару пинцетов с зажимами, фонарик, фотоаппарат, штатив и рулетку. Затем он вопросительно посмотрел на лейтенанта, и сказал ему "Вам наверно лучше подождать меня в машине, не так ли?". С улыбкой Джон отметил про себя, что молодого человека его предложение скорее обрадовало, чем огорчило. Раштон решительным жестом включил фонарь и зашагал по направлению к дому.

Когда профессор вышел из дома, на улице уже было темно. Лейтенант курил, стоя возле автомобиля, это было заметно по мелькающему огоньку его сигареты. Профессор подошел к машине, открыл багажник, аккуратно положил туда сверток с инвентарем, затем обратился к полицейскому:

Дэвис оказался проворным парнем, Джон успел лишь как следует набить трубку ванильным табаком да сделать пару затяжек, как луч фонаря уже преодолел расстояние от дома до машины. Пока запыхавшийся Майлз устало очищал щеткой снег с лобового стекла, профессор пускал дымные кольца и задумчиво смотрел на свои ботинки. Ботинки, как ботинки, только на них успел попадать снег. Джон сел в машину, вставил ключ в замок зажигания и со второй попытки двигатель, хорошенько покашляв, завелся. Пока машина прогревалась, Раштон внимательно смотрел на Майлза. Он словно изучал его лицо, миллиметр за миллиметром. Затем, как ни в чем не бывало, снял машину с ручного тормоза, включил первую передачу и снова впереди был снег, снег, снег.

На радиостанции 24 Hours people звучал тихий блюз, медленный и тягучий. Именно под этот блюз, который затем перешел в психоделический рок, и случилась эта беседа.