Содержание:

Меня нет. Avis au lecteur.

a u g u s t

2 0 3 0

С минуту я, может быть, раздумывал, как же начать эти мои "записки". Этот испуг, этот страх и эта, может быть, боль предугадываемая - они, они-то и подавляют волю мою и крошат её в мелкие крошки, растворяя затем в ацетоне неуверенности. Ещё и технический фактор здесь невозможно забывать: моя рука уже совсем не так виртуозно владеет пером, как прежде (да и признаюсь, что не владела никогда толком).

Стало быть, началось...

Забудем, однако, все эти высокие и до пошлого неверные слова, и приступим, наконец, к делу.

(Я сейчас соврал много, и может быть, что даже и всё соврал, но пусть так, не вырывать же страницу, в самом деле? Мне сейчас замечательная идея пришла в голову: когда покончено со всем будет, когда испишусь уже до последнего слова, тогда взять и сжечь всё.)

(Хотя идея и не нова слишком - я это ещё и тогда знал... Кафка, там...)

Я, впрочем, соврал опять - когда писал про то, что сжечь, то первым делом представил, как отсылаю эти тексты своему конфиденту Александру К-ву... Так что невозможный я лжец, и верить впредь мне сомнительно.

Ужасно устаёт рука, и не даёт на мысли сосредоточиться, хотя очень может быть, что мысль сама по себе очень хрупка и даже рассыпчата, как сухой лёд, и крошится от одной только глупой усталости руки..

(И что бы вы думали?! Соврал, опять соврал! Ну каково, а, каково?! Льда сухого! сухого-то льда я и не видел ни разу, а если и видел, то не помню ничего, один чёрт!)

Я об многом очень думал, и о любви, и о словах высоких, и о литературе, а всё только не записывал ничего. И сейчас я пишу.. Впрочем, хватит. Пошёл читать "Бесов".

P.S. Сказал я выше - совсем не то, что хотел..

Я вчера не писал, однако, скажу главное - я каждый день непременно думаю об Настасье и о нашем с ней тогдашнем разговоре. Причём, заметьте, что именно разговор-то, может быть, и не таков уж величественен был и откровенен, хотя и вру - очень и до последней стадии был откровенен, но я не о том, не о том.. Я говорю, что чем больше времени проходит с тех пор, как он состоялся, тем красивее он мне кажется, и тем больше мне всё кажется, что я Настасью люблю.. Особенно теперь, по вечерам.. Я к разговору этому, всё время как о нём думаю, дорисовываю новые слова и чувства.. Она тогда страшную вещь тоже сказала, как огорошила, как обухом по голове мне, как землетрясение для меня это было! Она сказала, что никогда, почему-то (сама, кстати, тоже удивилась), никогда с нами не была настоящей (с нами - значит с Николаем, Фёдором и мною), в то время как со всеми другими - наоборот, с первых минут хотела всю себя объяснить и математически показать, чего хочет.. Я тогда осел, и никак не мог себе это в толк взять.. Здесь необходимо напомнить, что познакомились мы с ней через мои рассказы, самые ещё первые, когда я только ещё в литературу верить стал и [В]аргу читать. Я их подложил ей в диск, кажется, и потом, не сказав, разумеется - ушёл. Она мне перезвонила в тот же день, и знали бы вы, как я ждал и как надеялся я тогда на тот звонок!

Впрочем, оставим это, довольно..

Я с человеком когда говорю, для меня один он тогда только существует, и я сам - весь тогда его! Особенно, и даже только тогда, когда с таким вот человеком, как Настасья или Александр К-ов.. В общем, я теперь потерялся, а мысль у меня была решительная!

Когда она вот этими словами, что никогда по-настоящему с нами-то и не говорила, мне землетрясение устроила, то я тогда прямо на месте застыл и подумал, что я всегда, всегда считал её первой, кто меня может понять; должно быть, это ещё именно с тех времён осталось, как я ей свои первые рассказы дал прочесть.. И вот вдруг оказывается, что "собака"-то уже занятая вся и с Толстыми и Тургеневыми вся в делах! Вот что меня поразило!

Я ей тогда рассказал и про повесть свою будущую, в которой Достоевский повязку себе на глаза оденет на неделю, чтобы понять, как для слепого - жить, и на второй день решит вдруг, что ему собака нужна, собака-поводырь, и вскричит вдруг: "Собака, СОБАКА! Мне нужна собака, собака!", - и долго ещё будет так вот в припадке восклицать, что ему собака нужна, и для него собака эта станет как цель всей его жизни, как квинтэссенция всех его идей и мыслей, как Бог и весь смысл существования! И я тогда Настасье всё это пересказал, и сказал, что я давеча так же вдруг, перед отъездом, подумал: "Настасья, как же я без Настасьи-то?!". Немного я сейчас соврал, потому что я тогда сказал ей: "Как же я без вас-то всех?", но на самом деле я об ней одной думал больше всего, но испугался тогда признаться.. И вот, представьте себе, я так же восклицаю: "Настасья, Настасья!", в беспамятстве восклицаю, в лихорадке, а Настасья оказывается - что и со мною ни единожды даже и не говорила по-настоящему! О, о! Я был поражён, и очень глубоко. И больше всего, когда я сначала не поверил и решил припомнить хотя бы один, к примеру, настоящий разговор, до конца разговор - и.. и не смог! Я тогда понял, что она правду сказала, и когда я правду эту осознал, то я вообще был потерян, и не знаю, как дальше мог продолжать разговор...

"Бесов" прочитал пока 230 страниц. Поражён, но не сильно - жду, жду равёртывания Nicolas'а (всего книга почти в 600 страниц).

Замечу мысль важную: с Настасьей я секса не представляю и хочу только с нею говорить и хотя бы редко обнимать.

Ещё мысль, но она ещё не до конца созрела во мне, но в общем, в двух словах: я в любви настоящей только так и хочу – разговаривать на "вы" и, может быть, обнимать.

Потому что БОЛЬШЕ

Подумал про окружающих. Появился Гена, старый мой сосед по дачным "летам". Сначала я и сам его искал; впрочем, не только, и не столько его, сколько всех остальных, а именно (признаЮсь) Люду и Иру. Охх!.. Но оставим на время.

И вот, он нашёлся, Гена этот, и тотчас он больше ко мне стал ходить и всё спрашивать, хоть я и сам назначаю ему свидания и говорю, что приду сам. Когда вдруг, не дождавшись, приходит он, а почти всегда так и есть, то я думаю, что это как-то надоедает и.. и приятно! Чёрт подери, я в таком себя заподозрил! в ТАКОМ! Сейчас в двух словах не решаюсь написать, однако..

И ещё про "литературы"..

Я подумал, что все эти высокие слова (сознаюсь, что на самом деле они вовсе не высокие; все высокие уже употреблять тошно, потому что их все до пошлости износили и в каждой песенке своей поют про небеса, любовь и душу), вот эти вот слова, которые я у Фёдора Михайловича подсмотрел и сам начал так же изъясняться подсознательно, что если всё это - позёрство? Нет, не то слово.. Что если всё это ложь и шелуха, которая не даёт сути видеть или только и искажает? Все эти слова, много слов.. И я даже думать про себя так же стал, думать даже! Я говорил с собою, именно что говорил! Шёл по лесу и говорил, и именно с собою! Я не знаю, как другие себе собеседников воображаемых представляют - я если говорю с собою, то с СОБОЮ. Так вот, я шёл и говорил - и именно так же говорил, как и сейчас пишу!

О том разговоре с Настасьей, перед отъездом который был, ещё я скажу потом много, потому там мыслей было много и их все необходимо записать и обдумать не торопясь и по-новому.

Много ещё хочу сказать, но принуждён идти в туалет, а затем - спать.

Я не писал давно... Это по болезни. Выпил неправильно, а впрочем, пустое.

Я забрался на восьмой этаж по открытой лестнице, и стоял там, прыгал, пил пиво и слушал подряд два концерта The Doors. Дождь молотил по крышкам пятиэтажек, оставлял на дорогах до сорока сантиметров глубиной лужи. Небо всё было затянуто густыми, непроглядными синими тучами. Я потом слез с лестницы и долго сидел на скамейке перед дорогой, разглядывая, как машины лужи преодолевают.

Потом поехал к дяде своему, у них праздник был, прощальный вечер - он в Австралию уезжает. Я и до того выпил немало, а там ещё добавил. Сидели в предбаннике, человек десять. Мы потом с Шумаковым Денисом пошли самовары топить. В процессе я завёл свою тему про нойз, и про то, что творчество должно оставлять место для творчества зрителя. Он, кажется, назвал Достоевского мудаком; а сам - умён ведь, Дениска.. Я себя с такими как-то вдруг подавленно чувствую..

Потом, как проснулся - блевал два раза, потом ещё раз десять, потом понос был, и весь день ещё блевал.

Но это пустое...

Я Достоевского читал, и вдруг опять Настасью полюбил. Теперь подумал, что это наверное, наверное как-то связано.. Она необычная, Настасья, она много чего боится, и этот наш разговор, мы там.. О многом..

Не могу слов сейчас найти, потому что их много слишком, они через край.. Я бы с ней ещё говорить хотел, потому что она новая, другая. И да, она меня много ещё обижает тем, что чего-то во мне не видит, но это к лучшему, мне это тоже надо, и сам я ежеминутно в себе сомневаюсь..

И всё же комедия, комедия и анекдот! Уверен я сейчас почему-то, что однако же низок, и что может быть меня Настасья за низкого посчитает, уж перечитав всё это - непременно! О, комедия, о, анекдот!

Сейчас нестерпимо грустно и хочется, чтобы рядом оказалась Настасья или Лиза. Уткнуться в грудь и плакать.

На утро - презирать себя.

Я вас всех люблю.

Настасье жить надо в белом доме, чтобы за окном море и небо, всё чёрное-белое, серое; волны о камни; сильный ветер; она сидит в большой пустой комнате, одна в доме, пол деревянный, начищенный до блеска, окно во всю стену; непременно большой рояль (деревянный), она с кудряшками. Вокруг дома - никого в радиусе десяти километров.

Ей ТАК надо.

(Босиком.)

Красно-зелёное небо, разряженный прозрачный воздух; пустота космическая. Сидеть на высоте двух километров свесив обе ноги, разглядывать горизонт; как будто обратная сила: начинаешь смотреть на камень под ногами, потом бросаешь его и смотришь на то место, куда он упал, затем на самое дальнее дерево, потом ещё сильнее натягиваешь струну мысли, направляясь взглядом к горизонту; затягиваешь тоненькие болтики, напрягаешь, натягиваешь струну и видишь солнце; собравшись с последними силами крутишь тоненький рычаг и попадаешь к звёздам; вдруг - как будто струна обрывается, как будто все силы, которые пропадали так верно и постепенно, в один миг вернулись назад, в голову, в мозг, в подкорку, в самую дальнюю комнату подсознания, в потайной, крошечный, в три квадратных миллиметра тайник в полу – и открыл там новую, ещё одну - вселенную.

(Набросок к картине. Надписи:

Вся планета - моя.

Я на планете - один.

ТИХО.

ОДИНОКО.

МНОГО

НОВОГО.)

Думал о том, что пока что не создал ничего нового. Потому что новое должно быть новым решительно. Казнил себя и терзал.. Хотя, вру.

[Пропущен кусок мыслей о выкупе двухэтажного бетонного бомбоубежища и устройстве в нём андеграундных галереи и театра.]

Я каждый день забыть всё могу, потому здесь напишу. Я несколько идей придумал, несколько повестей или романов, в общем, я об них очень часто и много думал, но потом на новое переключался, и, может статься, что однажды и вовсе забуду, а так нельзя.. Как это комично! Diable!

[Пропущен кусок описания идеи повести про ------.]

Мне исполнилось 20 лет. Гм...

Читаю "Бесов", слушаю Satie и Michael Nyman. Сегодня думал о том, как выступит наша FUCKyouSCENE! в выходные, и решил во что бы то ни стало поехать в воскресенье в город, в internet.

Много всякой ерунды в голове в последнее время, да всё какая-то каша.

"Бесы", кстати, к развязке, осталось 80 страниц из 600.

Ставрогин был умён достаточно, чтобы видеть всю несостоятельность, нелепость, неправду всех идей. Он знал идеи – и понимал, что все они неверны. А своей не было. Идея нужна - а идеи нет. Потому умер. Потому что жить умному человеку без идеи невозможно. Стало быть, все, кто живёт - имеют идею, либо глупы. Если живут и имеют идею, то не глупы, но и не умны настолько, чтобы понять несостоятельность идеи, значит - всё же, глупы. Значит, все, кто живёт - глупы. Стало быть, либо быть глупцом и жить, либо повеситься.

Я "Бесов" прочёл только что. Всегда я после книги хочу говорить, но не говорил и скоро забывал. Теперь буду стараться говорить.

А о том, что у Ставрогина другого конца быть не может, я понял сам.

Впрочем, я упустил из вида ещё один тип людей – которые всё-таки нашли настоящую, истинную идею. Почему упустил это тогда? Потому что не допускал саму возможность существования такой идеи, ибо сам - глуп (жив; понимаю, что все идеи не те; но до сих пор жив; значит, не до конца понимаю, что все идеи не те).

Идёт дождь. Небо монотонное, светло-серое. В сотне метров от меня лес. Очень интересный эффект происходит от наложения тысячи капель воды на силуэт леса. Дело в том, что на фоне неба и земли эти капли не видны, а на фоне леса - видны. Они скапливаются маленькими, мельтешащими, хаотически двигающимися светлыми точками на фоне почти чёрного леса. Создаётся ощущение, что это помехи, что лес на самом деле - голограмма, и от соприкосновения с дождём вышел из строя какой-то один прибор, и весь лес как бы дрожит, покрывается мелкой рябью. Кажется, что кто-то может выдернуть шнур из розетки - и лес пропадёт, обнажив голое, изрытое поле, с мокрой сырой землёй, монотонно тянущейся до самого горизонта. Всё серое, чёрно-белое. От такой картины нестерпимо пахнет безысходностью.

Моя жизнь кажется мне мультфильмом, я сам – карикатурным изображением человека, все чувства - нелепо придуманными, заготовленными пьяным сценаристом Петей.

Это - трагикомедия. Это как если бы человек поскользнулся на банановой кожуре, а потом спрыгнул с шестнадцатого этажа. У зрителя - невольный смех, у героя - Ставрогинская трагедия.

Думаю, что всё это от того, что в последнее время я не живу, а "пишу" свою жизнь. Словно всё, что я чувствую и совершаю, я придумываю заранее сам. Я воображаю себе, как буду себя чувствовать ночью в лесу, слушая autechre на полной громкости, и затем иду и проделываю всё это. Я будто бы ставлю над собой эксперименты. Я представляю себе, что буду чувствовать в такой-то ситуации, затем испытываю в реальности и сравниваю чувства. Так я провожу ВСЁ своё время. Я несвободен, и очень. Я оказался в плену у литературы. Самое страшное - мне это нравится. Часто (и даже, кажется, всегда) я совершаю какие-то поступки только для того, чтобы потом о них написать.

Здесь должны быть вывод и заключение, но я их ещё не узнал.