[в]арга : номер 42 | бойцовский клуб

Мне кто-то сказал тогда, что была плохая погода. Был декабрь, слегка шёл снег. Воздух был чуть тяжёл и влажен, под ногами лежали сугробы. У многих болела голова, мне же просто хотелось спать.

Уже потом, вечером этого же дня, я сидел с кем-то на втором этаже вокзала и пил дешёвый портвейн. Было ужасно скучно, все молчали, я сказал что-то про жизнь; что-то очень банальное, в духе "А вот представьте, что с нами будет через двадцать лет", и все сразу задумались, поникли, а я смотрел вниз, через перила, на расписание пригородных электричек.

— А ты бы смог жениться на девушке с ребёнком? — подумал я, не заметив, что произнёс это вслух.
— Всмысле?

Я обернулся и покрутил головой. Все напеpебой заговоpили.

— Что? Я что-то сказал?
— Что-то про девушку.
— И ребёнка.
— Я бы — не знаю.
— А с чьим ребёнком?
— Я бы — точно не смог.

Я повернул голову в сторону больших часов, висевших над справочным бюро. Они показывали московское время, и именно в тот момент, когда я посмотрел на них, минутная стрелка указала на двенадцать, и тут я внезапно понял, что, кажется, я её действительно люблю.

— Ты чо? Пей давай. Пирожок вон.
— Надоело. Когда мне нечего делать, я жру, и жру, и жру. У меня уже вырос живот — такой препротивный животище, я в него тычу пальцем, он сдувается, как воздушный шарик, а потом надувается опять. По утрам — когда я встаю — у меня его сначала нет, а потом, когда я убиваю проходящий мимо меня день, когда я запинываю ногами его подыхающий труп, пинаю и пинаю его — в голову, в грудную клетку, я ем и ем, и мой живот всё растёт и растёт. Иногда я обжираюсь так, что мне бывает трудно дышать или трудно встать. Хочется иногда бывает просто проблеваться всей этой мутотней, всем тем, что показывают по телевизору и пишут в газетах, проблеваться грязью испещрённой резиновыми шинами улиц, серым придорожным снегом, проблеваться физиономиями людей, проблеваться чёрными пятнами неба, исторгнуть из себя всё-всё. Но я не исторгаю — а наоборот жру, жру. У меня болит живот, а я пью таблетку и перестаю думать, что он у меня болит — и снова жру. Сначала — жареную картошку, очень сильно жареную, с маслом, с солью и много кетчупа — обязательно. Много кофе. Пиццу, непременно пиццу. Пирожок очень жирный. Супы, салаты — не люблю, спасибо. Затем я съем мясо, затем ещё какое-нибудь говно. В меня влезет всё. А если не влезет — я выпью таблеточку, и тогда уж точно влезет. Вчера она сказала, что она была когда-то с двумя сразу, одновpеменно, и что ей это, кажется, понpавилось. У меня сразу изменился голос, и она это заметила. Мне сразу захотелось поесть, хотя до этого я съел почти килограмм пельменей, макая их в уксус с майонезом. Это были какие-то уроды из И-ска — мне сразу захотелось их убить или сделать им что-нибудь плохое. Запустить в уретру пиявку, или таракана. Трёх тараканов. А вообще — я уже давно себя ненавижу, хотя и не могу не заметить, как всё меняется вокруг меня и во мне самом.