dizz
чай
|
Dizz mongol bonus: |
Оставаться здесь и сейчас. Я открыл глаза, поднялся с табуретки, налил в стакан кипяток и заварку. Взял мармелад. Сел обратно. Люди боятся оставаться наедине с собой. Они растворяются в сюжетах телесериалов и в ширпотребовском чтиве, спасаются от себя в сиюминутных радостях, томятся от наигранных эмоций эстрадных певцов. Готовы пойти на все, лишь бы не оказаться наедине со своим alter ego, его переживаниями, его жизнью, его потребностями… А что, если остаться здесь и сейчас? Если сказать: "Нет! Остановись!" — и пить чай наедине с самим собой? настоящим собой? И тут вдруг делаешь движение руками, ныряешь, сознательно плывешь ко дну, сам не зная зачем. Проводишь ладонью по дну — понимается вековой ил. Вчитываешься в надпись на ржавом обломке: "Зачем?" Уже двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят лет — живешь и не знаешь ответ на этот вопрос. Когда-то, конечно, хотел узнать, но потом забеременела подруга — пришлось стать папой. Теперь твое дело не задавать дурацкие вопросы, а решать неотложные жизненноважные задачи. Наступила настоящая, взрослая жизнь со всей ее механичностью, убогостью, тягостным постоянством… Но иногда наливаешь в стакан кипяток и заварку, садишься за стол и, поднося к губам дымящийся чай, — обжигаешь душу… "Вот черт! …Где же… где же этот хренов пульт?.. Оставим на "Времечке" — иногда интересно бывает…" Ах, наплюй на это дурацкое "Зачем?"! Действительно, какой толк спрашивать себя об этом? Все равно уже ничего не изменишь. А представь: что, если вдруг найдешь ответ? Представь, как будет невыносимо больно от мысли, что ничего не изменить. — Ты чего не спишь? — заходит она, больно щурится от света. На ней влажная от пота ночная рубашка в цветочек. Редкие волосы — растрепаны. Ковыряет в носу. — Тебе ж завтра на работу рано вставать. Немного не понимаю, чего она хочет, и почему я не могу посидеть ночью один на кухне и попить чай. С интересом ощупываю языком левый верхний зуб — нужно пломбировать. — Чай пью. Хочешь? — Нет, я свой уже отпила. — сверлит взглядом: — Проблемы на работе? — Да, на работе… Иногда думаю… о Начальнике… вдруг Он… вдруг Он вызовет меня на ковер… Щелкает языком о небо, на лице рисуется моральная усталость, скука и раздражение — почти каждое утро и каждый вечер вижу это перед собой: — У ребенка скоро выпускной — не в чем идти. Ты бы об этом подумал. Начальник… Вызовет, так вызовет! — Ты не понимаешь… — порой я и сам плохо себя понимаю. — Просто тогда уже нельзя будет ничего исправить. Будет поздно. Ты встанешь перед Ним, Он спросит… А ты ответишь, что… — краем глаза вижу: она подходит к раковине, открывает холодный кран, умывает лицо. — Что, по сути-то, промотал время зря. Так ничего и не сделав… И я боюсь Его… Иногда пью чай и боюсь… — Знаешь, как ты мне надоел с этими своими?.. — стряхивает с тяжелых рук воду: капли — на пол, звук, — будто резко порвали ткань, — Ей-богу! Ты о чем думаешь вообще? Я не понимаю… Ты мне объясни… Нет, я даже слушать не хочу весь этот твой бред! И не буду! Поднимаю глаза, смотрю ей в лицо — раскрасневшееся, нервное, стареющее с каждым днем, когда-то нежно и страстно любимое мной лицо. Вдруг вспоминаю: минуту назад она что-то говорила о деньгах и каких-то бытовых проблемах… — Я же тебе давал деньги… Куда ты их дела? Ноздри раздуваются, глаза широко раскрываются — огонь начинает заниматься. — Вот только на ночь глядя не надо, а?! Ты знаешь, какие у нее запросы?! Знаешь, какое платье себе присмотрела? — Я же давал тебе… — тихо повторяю. Она вдруг вспыхивает — кидается ко мне — вышибает стакан из рук. Чай выплескивается на стол — стакан глухо разбивается о покрытый бежевым линолеумом пол — коричневая лужица на столе растекается к краю и — закапала на осколки стакана. Колотится сердце. Забегали мысли: — Ты что, совсем уже? — Посмотри, как мы живем! Люди каждые три года ремонт делают — у нас в комнате половицы вылетают! А что ты тут мелишь сидишь?! Нет, что ты тут мелишь?! Ты бы слышал только! Господи! Из темного коридора — поворот дверной ручки, короткий скрип, шаркающие шаги. Появляется Ошибка молодости. Подумать только, а ведь ее могло и не быть, — если бы я достал денег… — Вы чего?! — трет глаза. — Ночь же на дворе, — орут тут… — А ты что не спишь? Орут! Будешь тут орать! Из-за тебя орем! Тебе платье нужно — не мне. Видишь, отец сидит — что, думаешь, сидит-то? Чай он пьет, видите ли! Какой в это время может быть чай?! Я всматриваюсь в лицо дочери: в нем что-то изменилось — она стала взрослее и… — Мне совсем не нравится, как ты выглядишь. — говорю ей. Она подходит к нам, садится на табуретку, подпирает ладонью подборок. Кусает нижнюю губу и шмыгает носом. Наверное, сейчас начнет ныть. — — Тошнит меня что-то… Последнее время… Вздыхаю. Вздыхает жена. Тяжело молчим, будто проникли в какую-то тайну. Жена поднимается, нарочито громко вздыхает еще раз. — Ее тошнит. Последнее время. Ты понял? Понял?! Нет, я так не могу… Я — так — бо — льше — не — мо — гу! Держась за голову, шумно бежит в спальню. Мы остаемся одни. Я — почти старик, — и она — почти мама. — Па-а… Па-а-ап… — тянется чрез стол, теребит меня за руку. — Вы что, правда из-за платья, что ли? Да ладно вам… Обойдусь… Как-нибудь… Надену, что есть… А то, вон… стакан разбили… Мне вдруг становится нестерпимо обидно, хочется плакать. — Да нет, не из-за платья. Из-за чая… — …А он сказал, что женится на мне… Пап. Ну па-а… Ну ладно тебе. Ну!.. Закрываю глаза, глубоко дышу, пытаюсь услышать себя. Не дай бог услышать и вернутся к тому самому вопросу. Нет, только не сейчас. Не думай. Не надо. Уже поздно думать. Теперь — точно поздно. Ах… — Отче наш, сущий на небесах, да святится Имя Твое, да прибудет Царствие Твое… |