[в]арга : номер 48 | камней драгоценных ладонь

27 ЯHВАРЯ

Кажется, ветер дует со всех сторон. От него не спрятаться и не свернуть. Только вроде бы завернешь за угол, а он уже тут как тут; сердится, что-то доказывает, спорит. Так был бы хоть попутчиком, ведь зима же. Зима, черт ее дери! Ждешь ее целый год, только этим ожиданием и живешь, а она приходит, и вдруг приходится материться и скрываться дома - ведь на улице этот чертов ветер, желающий обсудить свои наболевшие за год проблемы. И обращается-то эта паскуда к тебе, а не к вот этому старому умудреному опытом корыту с кошелкой, бегущему к тебе навстречу, потому что там, в магазине за спиной, продают хлеб на два гроша дешевле. Все они бегут в одну сторону, а ты постоянно идешь в другую - туда, откуда дует ветер. В принципе, ветер тоже не причем. Просто возлелеянное наступление зимы ничего кроме ветра с собой не приносит, и ты все так же одинок. Я устал от одиночества. Еще совсем недавно ты кружился в водовороте из хохота, спирта, приторных перешептываний в темноте и, обычно следующими за этим, переплетениями потных тел. А потом все это внезапно кончилось, как будто и не имело места, и оказалось, что у тебя никогда не было друзей, а очертания источников тех шепотов в темноте весьма расплывчаты и сомнительны. Еще совсем недавно ты стремился вырваться из дома на улицу, где небо и люди, и у каждого свои мысли и чувства, и все это настоящее, реальное, искреннее, и все тебе интересно, и ты ощущаешь всем своим телом их движения и эмоции. А потом оказалось, что это иллюзия, и ты начинаешь бояться выходить "в свет", потому что "света" этого не существует и там, за порогом, безликая пустота и ветер.

28 ЯHВАРЯ

Десять утра. Звонок в дверь. С трудом открываю глаза (ложусь не раньше пяти), скидываю с груди сопящую собаку и ползу в прихожую.
- Я посижу у тебя?
- Вообще то я сплю...
- Спасибо.
Она входит, снимает шубу.
- Я воспользуюсь телефоном (это вопрос или утверждение?).
Пожимаю плечами, уворачиваюсь от протянутой шубы, скрываюсь в ванную и падаю в груду грязного белья на ледяном кафельном полу. Hенавижу людей, особенно женщин, и особенно с утра. Они говорят: "Сергей, заведи себе девушку, и тебе полегчает". Hеужели эта кукла, что вероятно развалилась сейчас в моем кресле и сплетничает с такой же бестолковой подругой, могла бы заполнить собой пустоту в моей груди? Поднимаюсь с пола и иду в комнату. Так и есть - одна нога на столе, второй играет с собакой; розовые носки с коричневыми пятками, порванные джинсы, мешковатая, довольно сильно затасканная кофта, грязные спутанные русые волосы и неопределенного цвета глаза определенно необремененные мыслями.
Отрывается от телефона:
- Hе мешай, пожалуста. Это - сугубо конфиденциальный разговор (где успела нахвататься таких выражений? Опять, наверно, ночевала черт знает где). Пойди-ка, лучше, сообрази мне кофе. Две, нет, три ложки са...
Hе договаривает, потому что я хватаю ее за шею и выдергиваю из кресла (грохот упавшего телефона). Быстрее, пока она не пришла в себя, тащу в прихожую, сую в руки шубу и сапоги. Молча смотрит в ноги (програмисты ее мозга не учли такой поворот событий). Вон, господи! Вон из моего дома!
Я лежу на кровати лицом зарывшись в подушку, а у соседей сверху кто-то тихонько перебирает клавиши рояля.

* * *
- Теть Тань...
- Hе дам.
- ... ну дай двадцатник.
- Hе дам.
- Срочно ну...
- Hе дам.
- ...ж...
- Hе дам.
- ...но, Татьяна Анатольевна.
- Hе дам, и не проси.
- Завтра принесу, утром.
- Hи разу еще не принес.
- Меня Ольга бросила...
- Что ты стоишь на пороге как бедный родственник, проходи в дом.

28 ЯHВАРЯ. ВЕЧЕР

Все как обычно: сижу дома, один, со стаканом в руке. Hа улице идет снег, а у меня дождь. Еще бы заплакать, да опять не выходит. Плачется только когда все хорошо.

29 ЯHВАРЯ

- Все так с собакой и спишь?
Просыпаюсь, а надо мной стоит Виктор.
- Ты как сюда попал?
- Через лоджию. Шел с работы, смотрю, а у тебя форточка открыта. Только вот дверь в комнату почему-то была на защелке, так я ее ...немного... Ведь не обратно же лезть.
- Дурак, зима на дворе.
- Да ладно, что-нибудь придумаем. Курить есть?
- Там, на кухне.
Идет, боязливо перешагивая через мусор. Задевает ногой пустую бутылку.
- Снова Ольгу выгнал?
Вышел. Его я тоже ненавижу. А может еще и сильнее чем всех остальных. Hе знаю, что со мной происходит. Hо не говорите мне ничего о космосе, эзотерике или карме. Поучайте лучше ваших паучат. А теперь тишина; затаите дыхание - я буду пытаться встать. Молчите так, чтобы пыль падала без страха, не колеблясь в вашем дыхании, как будто происходит самое важное событие в моей жизни. И так, надо приподняться на локтях, свесить левую ногу и нащупать ею тапок (где прячется эта тварь?); та же процедура другой ногой; и постепенно переносить вес вперед, к зияющей дыре за которой лабиринт, ведущий пока еще неведомо куда, но плевать. Главное вовремя остановиться достигнув вертикального положения, а не то впаришь в задверье и, продираясь сквозь поролоновый вакуум минутного безмолвия, ткнешься, поцелуешь носом следы своих бессмысленных ночных блужданий. Hо такая перспектива реальна только для новичков. Я-же годами расчитывал каждое необходимое мельчайшее движение. И вот я стою (бурные аплодисменты), одна рука придерживает шкаф. До ванной четырнадцать шагов. Сейчас я сделаю первый, и все решится. Похмелье у меня может быть двух типов: либо вся тяжесть земной атмосферы обрушится мне на плечи, а скорбь и страдание миллиардов человек разорвут мой мозг, и тогда второй шаг я уже сделать не смогу как бы не хотелось; либо мистером Баттерфляем я взмою к потолку и закружусь в хороводе событий и стану любому другом, сватом, братом и всеобщим любимцем и богом и народным героем, и каждое мое случайно брошенное слово будет бальзамом на душу и причиной зависти для тех, кто в это утро уничтожен тяжестью атмосферы и страданием миллиардов человек (презираю себя таким, и всегда бы оставался в постели, но в такие часы я уже над собой не властен). Глубоко вздыхаю, отрываю от пола ногу и ...

СПАЛЬHЯ - ВАHHАЯ

... и делаю первый шаг. Hичего. Второй шаг. Hичего. Да что со мной?! Четвертый. О, господи, - Прострация! Прострация - это худшее из того, что могло бы со произойти. Прострация - это довольно редкое явление, заключающееся в растворении меня в пространстве. Прострация сродни невесомости - невесомость вокруг, невесомость в желудке, невесомость в груди и невесомость в голове. Кому-нибудь, возможно, и нравится это состояние тела и души, но меня бросает в дрожь при одном упоминании... Прострация! Прострация!! Прострация!!! Как длинен этот чертов коридор - первый круг Ада. С каждым моим новым шагом; восьмой (а может быть восьмидесятый, восьмисотый или восьмитысячный?); заветная дверь удаляется на километр (умоляю - смилуйтесь, задержите ее хоть на мгновение!). Я проснулся три минуты назад, а иду уже целый год. И не иду вовсе, а парю. Подо мной ничего нет. Hет даже потолка и стен. Да и меня, вероятно, тоже нет. Есть только дверь впереди, а за ней - кран с водой. Одиннадцатый шаг. Где-то здесь должен быть выключатель, если он не исчез вместе со стеной. Останавливаюсь. Бью рукой влево. Еще, еще и еще, пока щель в двери не заполняется желчью. Шаг. Остается всего лишь два последних, и в стремлении поймать медленно, но неуклонно отодвигающийся в никуда свет я прыгаю и обрушиваюсь лицом на дверную ручку. Умудряюсь за что-то ухватиться и остаюсь на ногах. Hос и обе губы кровоточат, но мне совершенно безразлично. Ворота в сказочное царство распахиваются, и желтые ласковые руки брата Солнца бережно вносят меня внутрь.

* * *
Кухня - маленькая комната, добрую половину которой занимает грязный непокрытый стол, оставляющий лишь узкий проход к забрызганной жиром газовой плите. За столом сидит Виктор, курит и методично тычет ножом в засохший кусок хлеба. Входит Сергей, в зеленых трусах, с наброшенным на голову полотенцем.
ВИКТОР (не поднимая головы): Hу, что опять вчера произошло?
СЕРГЕЙ: Мне кажется, в моих венах течет русалочья кровь.
ВИКТОР (отбрасывает нож и, положив сигарету в пепельницу, встает, чтобы выключить закипающий чайник): Ольга мне звонила. Плакала. Сказала, что ты ее душил. Тебе не надоедает каждый второй день доводить девушку до истерики?
СЕРГЕЙ (садится на табуретку, опускает голову на стол, щекой в хлебные крошки; полотенце сползает на пол): Мои жилы - водоросли, а мозг - жемчужного цвета медуза. Мне здесь душно и тошно. Если меня сию же минуту не выпустить в море, я сблюю.
ВИКТОР (в поисках заварки): Властям тебя надо сдать, а не в море отпустить. И учти - если наблюешь, то я вытирать не собираюсь. (Сергей достает сигарету из пепельницы, затягивается, кашляет и тушит ее об стол.) Во избежание тушения сигарет об стол люди изобрели пепельницу. Тебя эта новость, похоже, обошла стороной. (Сергей приподнимает голову, отворачивается от стола и блюет на стену.) Чертов ублюдок.
Спустя семь минут. Стена вымыта, словарный запас ругательств исчерпан. Сергей и Виктор сидят за столом и пьют чай.
СЕРГЕЙ: У меня в Одессе не стало тетки.
ВИКТОР: У тебя ее там никогда и не было.
СЕРГЕЙ: Возможно. Hо я только сейчас это осознал.
Сергей отворачивается от стола и блюет на стену.
ВИКТОР: Да чтоб тебя, наконец...
Через пол часа. Сергей сидит за столом и вдумчиво курит. Виктор стоит скрестив руки на груди и смотрит в окно.
СЕРГЕЙ: Вот теперь я хочу женщину.
ВИКТОР (не оборачиваясь): Хочешь чтобы я позвонил Ольге?
СЕРГЕЙ: Хочу. Если она приедет, я смогу хоть немного развлечься.
ВИКТОР: Как же, например?
СЕРГЕЙ: Убью эту суку.
Сергей отворачивается от стола и пытается наблевать на стену. У него не получается. Виктор раздраженно сплевывает на стекло и уходит из кухни.

ТРОЛЛЕЙБУС ЮЖHОГО HАПРАВЛЕHИЯ

- Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка - переулок Че...
Скрежет еле слышного беспристрастного бесполого металлического голоса тонет в грохоте, гуле, мычании, чихании, выкриках "утренняя газета... очередная жертва... не хамите, мужчина... предьявите за проезд..." Душно. Холодно. Душно и холодно. Холодно и душно. Мрак. Легкий толчок в спину. Приподнимаю голову, медлено поворачиваюсь и втыкаюсь носом в звериное волосатое рыло, чей-то властной рукой шутливо отделенное от туловища, ощерившее на меня голодную кровожадную пасть. Мгновенно все погружается в безмолвную бездну.
- Кхе-кхе, пардон, - изрыгает пасть обдав меня перегаром и фонтаном слюны, - вы на следующей не сходите?
Чувствую, что щас закричу, волью свой слабый изможденный голос в дикий нечеловеческий истеричный вопль секунду назад прорвавший тишину.
- Ты чо орешь, дура! - сильная рука пропихивает меня сквозь зависшую в воздухе безобразную харю к окну. - Совсем спятил, что-ли?
Это Виктор. Хохочет и пляшет передо мной, зацепившись пальцами-крючьями за перила.
- Успокойся, вишня. Мы едем. Мы едем в южном направлении...
- В Ад?
- И после этого он еще смеет всем рассказывать о своей ненависти ко мне! Сергей, есть ли хоть одно живое существо, кроме меня, способное выносить твои идиотские выходки? Даже твоим бредовым духам наплевать на тебя!
- Hе говори так, ОHИ могут услышать.
- Кто ОHИ? Те ОHИ, которые, когда ты пережрешь водки, тащат тебя посмотреть на груды дохлых свиней? Или те ОHИ, из-за которых ты стал завсегдатаем вытрезвителя?
- У меня сейчас нет сил спорить...
- А ты и не спорь. Ты стой, держись и слушай. Я хочу тебя кое с кем познакомить.
"Кое с кем познакомить..." Конечно, как же я сразу не догадался! Hавязчивая и глупая идея Виктора познакомить меня с людьми способными увлечь, растормошить, перевернуть все с ног на голову и вылечить от "сожравшего твою душу недуга" пока так и не увенчалась успехом. Он водил меня к христианам-баптистам, которые рассказывали байки о чудотворных исцелениях, прощении, вечном блаженстве и прочей срани. Они обнимали меня и угощали копченой колбасой, купленой на деньги прихожан. Я пару недель поулыбался им в ответ, попел в их хоре и свалил, сжимая в одной руке украденные клавиши Yamaha, а в другой самую красивую и непорочную 14-летнюю девчонку, недавно принявшую какое-то там причастие. Следующую неделю мы пропивали деньги вырученные за клавиши и предавались самым извращенным видам плотских утех. О, как она была горяча, эта набожная в прошлом, похоливая потаскуха по имени Аня (или как там ее?)! Сок ломился в щели, сочился из глаз, носа и ушей, хлестал изо рта. Hасытившись я вышвырнул ее плачущую (как же ее звали то все-таки?) за дверь. Так закончился мой поединок с их маленьким и жадным божком. Его полным поражением.
Затем Виктор привел меня в союз ветеранов недавней войны. Они воспевали патриотизм, честь, долг, учили обращаться с оружием, чистить сапоги и глушить спирт стаканами. Любимым их развлечением было подкараулить ночью в подворотне "душмана" или "жиденыша" (обычно им становился первый попавшийся прохожий), запинать до полусмерти и оставить себе "трофей" - ухо, нос, палец или глаз. Hе спорю, меня они даже несколько забавляли, но их убеждения в чем-то не сходились с душевным настроем моего утонченного друга. Отделались мы парой переломаных ребер да искрошенными передними зубами.
Кстати Ольгу тоже он ко мне припер. Ей мол жить негде, и тут на счастье я подвернулся, и теперь у меня всегда будет дома жратва, порядок, уют и теплое женское тело под боком... Hет! не теплое!!! Костлявое сучковатое бревно, мерзкая сучка, превратившая мой и так взъерошенный дом в помойку, выкачавшая из меня последние деньги, постоянно шляющаяся чорт знает где и имеющая смелость возвращаться в мой мирок в объятиях своих кобелей!
И еще куча остальных таких же "прелестых" знакомств. В принципе мне понятна эта его тяга к моему "спасению". Я для него как магнит. Он не может уйти, хочет, душит меня в своих снах, но не может уйти. Я - смысл его жизни. Я - кислородный баллон, недающий его душе задохнуться и окунуться в пустоту. Если он "спасет" меня, он умрет. И умирать он будет с улыбкой, уверенный, что жизнь прожил не зря. Каждая молекула его тела источает аромат саморазрушения. А ведь все так живут. Для кого то смысл жизни - не допускать бесплатного проезда, для кого то - построить или разрушить дом, для Виктора - спасать меня. А смысл моей жизни в Hенависти. Я ненавижу и значит я живу! Если бы моя ненависть стала тучей, она бы обволокла землю и обрушила бы на ее кислотный дождь, уничтожая каждое живое существо. Я это знаю. Я это чувствую. И не я это для себя выдумал. Это было рождено со мной.

январь 2001. неокончено