[в]арга : номер 51 | gofly. aim

Дубовая дверь, приоткрытая и опасно манящая туманной полутьмой за. Запахом гнилых листьев и имбиря как нежными объятиями прижимает, прислоняется всем своим существом, захватывая в легкое сумасшествие, словно через марлю пропуская все внешние раздражители и возвращая пригодный к употреблению процеженный продукт. Без скрипа, словно петли смазали за несколько секунд до моего появления на пороге, по единственному, но очень резкому толчку, эта "гробовая крышка" очертила четверть круга по мягкому войлоку пола, остановившись, словно по щелчку пальцев - внезапно, слишком неожиданно, как-то вдруг. Пара шагов и за спиной послышался легкий, еле различимый, но завораживающий звук падающего зерна, будто опрокинулся мешок с гречкой, стоявший на телеге, резко остановившейся на одной из каменных мостовых средневекового городка. Каждая крупинка, падая и ударяясь о камень, звенела, каждая звучала, звучали вместе. Обернулась. Перед дверью обрушились дождем шторы из скрепок, обвёрнутых старыми открытками. Каждая из проволочек была аккуратно спрятана в ярком калейдоскопе изображений пионеров, горнистов на хоккейном матче, крестьянок с косами, космонавтов - ведь именно это поднимало патриотический дух советского гражданина, пользующегося услугами почтамта-телеграфа-телефона. Эти "шторы" медленно покачивались, каждая цепочка, отталкиваясь от соседней, передавала импульс при столкновении. Колебания затухали, словно это происходило в густой вязкой субстанции, а не в этом окружающем приятно-прохладном воздухе. Еще несколько шагов, уверенных, но плавных, - кошачьих. Полутемное помещение огромной прихожей превращалось в просторный зал с мягким светом, застиранного фисташкового цвета стены придавали некую туманность атмосфере. "Дымка". Слева в семи метрах от меня висело зеркало, завешенное шелком. Абсолютно завороженная прохожу глубже, ближе к чему-то еле различимому. Эй, еще одно зеркало, но на этот раз покрытое пылью и, как старая дева - девственная и украшенная алой губной помадой, оно несло на стекле, защищающем целую и невредимую временем амальгаму, кричащую выцветшим от времени помадным - красным и неудовлетворённостью надпись "I need more". Забавно. Первое обратившее на себя внимание зеркало уже на расстоянии вытянутой левой руки. Оно тоже девственно? Только прикоснулась к легкому натуральному шелку, как он незамедлительно слетел на пол, оказавшись юбкой. На уровне моих глаз в зеркале были вырезаны пять отверстий разного диаметра, вокруг которых плотными густыми некогда потоками стекала кровь, превратившаяся со временем в кристальные линии. Кровь, даже запекшаяся, засохшая, слишком уникальна. Это затвердевшая жизнь, замершая во времени. Как можно её не узнать?

Наверное, это дверь; скорее всего это дверь; да, это дверь. Я открыла её, поранив пальцы. Красная комната, пугающая, страстная, жаждущая действий, рвущая на части желанием. Во рту вкус граната, в глазах ярость, в одной руке оказывается сабля с рубинами на эфесе, в другой роза, впивающаяся в мою ладонь шипами, доставляя сладостное мазохистское удовольствие. Она для скрипачки. Нервными движениями, извлекающей смычком из струн рваные звуки - кипение, жесть, ржавчина, дыры человеческой души в звуках. Плачь! Я пускаюсь в пляс как кабардино-балкарский мальчик во время заграничного концерта - самоотверженно, с ярым желанием понравиться. Но! Понравиться самой себе, выдохнуть, разрубить саблей, измазать кровью, опустошить запасы нерастраченного. If ANY. Закружилась в танце, закружилась голова. Остановились вместе. Скрипачка, вырывая звуки, резко ударилась о стену локтём, ей удалось рассечь его до крови - the proof of a life, of a lie life.

Еще одна дверь. Отбросив инвентарь, вбежала в новое. Комната снега. На потолке, как ни в чем не бывало, писательница, ушедшая от бренности тянущегося пол года как пасмурного сумрачного времени суток называемого ей "предзакат" в табачный дым, пузырьки Колы и тусклый свет ночника в виде головы Гагарина. Мак, тишина и изредка постукивание когтей о кнопки пишущей машинки. Она не печатает, она даже не касается клавиш нежной тонкой кожей пальцев. Она лишь стучит по ним, отбивая ритм по буквам не складывающихся в слова. Она музыкальна. Она - музыка. Она - муза. Самой себе, для самой себя. Она смотрит на пишущую машинку, для меня - в потолок; она сидит в удобной позе, для меня же она пытается удержаться, дрожа от мышечного напряжения, для меня она - писатель, для мира - муза, музыка, дитя таланта. Рожденное. Бросает свой взгляд на меня, он ударяет больно, хлестая по щекам, возвращая к жизни. Взгляд рикошетит от моей щеки, попадая в окно, приоткрывает его, и я получаю новый удар. Удар воздуха, удар холодной свежести. Комната "воз - воз - воз - воз - возмездия" (с каждой следующей попыткой повышая громкость, прокричала она, та, за спиной). Я уже вышла в свежесть. Сверху, из напоминающей небо ваты сыпался пепел, теплый и безвкусный, попадая на кожу, таял, окрашивая её в красный. Я остаюсь в красном. Все заново, цикл замкнут.

- Нет. Никогда, только вверх, вверх, ВВВВЕРХ. - кричу. - Если ничего не иметь - нечего терять.

Руки резко взмыли вверх, остановленные резкой болью на уровне плечей, замерли. Я замерла в ожидании. Из ключиц начали прорезаться остро заточенные металлические пластины. Медленно, сопровождаемые звуком сладостного проникновения, они высвобождались, отражая мое выражение лица. Так же медленно начала изменяться точка опоры. Вращаюсь. Отвлекшись от гипертрофированных клинков, я взглянула под ноги, оказалось, что я медленно вращаясь на огромных размеров саморезе из папье-маше. Завораживающая картина. Распятие века высоких технологий. Аппассионато. Крик застревает где-то в промежутке от солнечного сплетения до адамова яблока, видно удерживается не до конца оголившимися крыльями. И вот, движение окончено, окуклилась: крик сумасшедших, слезы несчастных, послеоперационная боль и клиническое наслаждение.

В ставной части кубика Рубика. Одна. Жду соединения. На щеках после слез лишь улитки.

What's happened? - My favorite dreams of you still wash ashore... just a fading fucking reminder of who i used to be...

21.11.05