Был странный 1943 год. Жара стояла просто ужасная, еще бы ведь на дворе стоял июль. Солнце плавило воздух, растекалось марево на многие километры лесов, полей и безграничных степей. Лениво зависали в небе птицы, чтоб упасть камнем вниз. Поймать ленивую разморенную на солнце мышь-полевку или незадачливого зазевавшегося суслика. Потом разорвать отвратительное теплое жилистое мясо и проглотить его, разрубив клювом на две части или же просто отнести в гнездо - накормить желторотых и вечно голодных птенцов.

Боги прокляли эту войну - это было понятно сразу. Запыленный отряд полз по степи. Ох, уж эти русские дороги. Целый месяц бесконечные июньские дожди, как из ведра. Каждый день - стена непроходимого колючего как репей дождя. Потом все прекратилось. Просто небо очистилось, раскрылось как створки любимой женщины и высушило всю землю до состояния раскаленной сковородки. Пар шел от всего - от деревьев, покосившихся крестьянских домов, от нашей одежды от бронетехники. Вообще природа была к нам не милосердна.

А еще мы до смерти боялись партизан. Об их зверствах ходили целые легенды. Говорят, у них на вооружении были даже дети. Русские обучали свих kleine kinder хладнокровной мести. Учили выживать без еды неделями, пускать под откос поезда, убивать нас, используя все подручные средства: от топоров, молотков и ножей до гвоздей и монет. Как убить человека монетой? А очень просто, нужно заточить ее край о шлифовальный камень и потом очень резко полоснуть по шее, или по бедренной артерии - и все жизнь медленно вытечет из тебя алой струей с лейкоцитами, эритроцитами и тромбоцитами. Детские руки устанавливали мины, копали траншеи, рыли канавы, устанавливали противотанковые ежи. Вся война если можно так сказать велась детскими руками, мы знали что почти все взрослое население угнано в лагеря, или убито. Мы проходили сквозь сгоревшие дотла деревни. Видели эти надгробия печных труб, и горы пепла повсюду. Иногда кто-то из солдат начинал искать золотые коронки. Откуда у крестьян могло быть золото в зубах?! Они же нищими рождались на свет, нищими проживали свои тараканьи жизни, и нищими же умирал на печах. Вообще Россия странная страна, она такая большая и такая вся несуразная.

Впрочем, совсем недавно я узнал совершенно странную историю. Она потрясла меня до глубины души, поэтому я записал ее в свой дневник. Есть у меня такая записная книжечка, куда я записываю все, что произошло со мной или с моими друзьями на этой стране. Повествование тут пойдет не от моего лица, а как бы со стороны. Ведь все это наблюдали мои сослуживцы, которые поведали эту историю мне за бутылкой шнапса, который прислали капралу Доннершбергу его родные вместе с теплыми вещами.

Смерть солдата Томаса Тыквера.

Наверно русский господь покарал этого немецкого сына. Он принял страшную и весьма мучительную смерть. Но видимо он заслужил этого. Ведь даже его сослуживцы, такие же рядовые, как и он сам побаивались его. Он вешал и расстреливал сотнями, ему было наплевать на то, кого убивать - старика, ребенка, женщину или кошку. Он был изощрен в своих пытках. Пытал голодом, бил, выжигал каленым железом, отрубал пальцы на ногах и руках, вырывал клещами половые органы, лишал зрения. Он был просто исчадием ада. Хотя это не мешало ему часами разглядывать фотографии своих детей. Семью оно обожал.

В одной не разрушенной войной древне, часть Тыквера осталась на неделю. Первые несколько дней, деревня напоминала муравейник: кругом бегали немцы, и переругиваясь между собой воровали все подряд - платки, поросят, самовары, иконы, молоко, яйца. Ганс зарубил кинжалом трех поросят и выкинул тушки в выгребную яму - сказал, что поступит так с каждым партизаном, с каждой русской свиньей. При слове "партизаны" часть населения оживилась, и они с ненавистью смотрели на нас, все эти униженные и злобные русские люди. Как же они нас ненавидели.

В четверг 2 августа Томас напился самогона. Он отобрал четыре пузатых бутыли у деревенского старосты. От выпитого он осмелел и пошел в лес гонять проклятых русских партизан. Один! Думпкомф! В пьяном одиночестве сунулся этот рябой сын немецкого народа во враждебный лес. Он плутал среди берез и ему везде мерещились партизаны. Наконец встретил он девочку. Девочка шла с бидоном. Обыкновенный трехлитровый эмалированный бидончик с крышкой и с нарисованным на боку грибком и кустиком земляники.

- Ви хайс ду? Ой шорт, как тебья зовут?
- Таней меня величать, Татьяна Сергеевна я.
- О.. какой кароший русский имя. Таня, Танечка, Таньюшка!
- Вы меня не трогайте, вы мне пройти дайте, дяденька.
- Куда этто пройти, ты мне скажи, где партизан прячэтса?
- Не знаю я. Какие еще партизаны, волки тут да зайцы, а больше никого в этом лесу нет, и не было никогда.
- А ну стоять! Ты откуда? Из этой деревни?

Томас замахал руками. Попытался поймать девочку или ударить ее. Он подумал, что она его обманывает, или водит за нос.. Или просто отвлекает его внимания, в то время как партизаны подкрадываются и уже приготовили свое оружие для нападения.

- Да, воон наш дом стоит на окраине, с забором покосившимся.
- А ну веди меня к мамка в хату! Яйки, млеко - заорал на нее Тыквер.

А дальше все было как в страшном сне. Ударом ноги девочка сшибла Томаса с ног. Он ударился головой о пень и отключился на несколько минут. Когда он пришел в себя, то обнаружил себя крепко связанным. Руки были заведены за спину и основательно примотаны к спине бельевой веревкой. Ноги были накрепко связаны у щиколоток. Головой он крутить не мог, сильно болел затылок. Зато он услышал над собой сопение. Почувствовал, как сдирают с него штаны сильные детские руки. Затем услышал звук раскрываемого ножичка. Девочка взяла его мошонку в руки начала что-то говорить ей. Тыкрвер плохо понимал по-русски, и ему казалось, что девочка читала какое-то заклинание. Потом он заскрипел зубами от боли, лезвие холодное и шершавое впилось ему в мошонку. Этот момент пока сталь входила в плоть, он прочувствовал до мельчайших подробностей, казалось, что ему запихнули в рану целый рельс. Потекла в промежность кровь. Липкая тягучая она затекла ему между ног, омыла анус и стала собираться под ягодицами. Боль была просто невозможная, он почувствовал из него что-то вытягивают. Словно потянули за язык изнутри и вытащили его через пищевод, кишечник, отверстие внизу живота. Кричать Томас не мог - не было ни сил, ни возможности. Он вращал глазами от боли и еле заметно шевелил ногами. Он видел, как плывут медленно облака, небесные айсберги уплывали туда, где родина. Где ждали его рябая жена Марта и четверо рыжеволосых ребятишек. Он словно увидел их стоящих у ворот их дома, маленького Мартина с деревянной саблей, высокого Макса с велосипедом, хохотушку Эльзу и любимую доченьку Хелен. Все они пронеслись хороводом перед Томасом. А потом он увидел над собой лицо это русской девочки Тани. Она склонилась над ним, держа в руках окровавленный ножик. Таким ножиком в родном городе Томаса очиняли перья.

Таня посмотрела на него, затем засунула испачканные кровью пальцы себе в рот. Алый язык червем шевелился среди детских пальчиков. Потом на него полился поток рвоты. Спазмы искривляли лицо девочки, меняли его до неузнаваемости. Поток жирного деревенского молока перемешанного с желудочным соком залил нос, глаза и рот Тыквера. Он пускал пузыри, пытался шевелится - все бесполезно. Спазм, еще один.. Фонтан рвоты. Еще один фонтан. Томас захлебнулся зловонной жижей, и последний раз дернул ногой. Хлопнули глазами с белесыми ресницами и наш друг замер. Навсегда.

Таня аккуратно вытерла рот листком лопуха. Очистила лезвие ножика о китель Тыквера, подняла бидон. Отряхнула его от налипшего песка и мусора. Поправила платьишко, подтянула сползший гольфик. Наклонилась над бездыханным телом Томаса, заглянула в его залитые молоком впавшие глазницы.

- Вот тебе "яйки", вот тебе "млеко" урод проклятый!

1942