Бой утих, враг разбит,
     И настать бы денёчкам хорошим,
     Но опять беспокоит артрит,
     И души неподъемная ноша.

Открыл глаза, полнейшее не пойми что, пустота не только внутри, но и снаружи. Хм, это к лучшему, если б только снаружи - меня бы разорвало, если бы только внутри - смяло. Но все кругом были такие же опустошенные как и я. Убийство есть убийство, даже если перед тобой кочевник, или домовитый. Это не имеет большого значения. Рядом со мной сидел Сяб, старик шумно всхлипывал, сквозь слёзы смазывая части своей винтовки. От этого он мне стал ещё роднее, у меня тоже иногда случались такие истерики, правда, очень редко, очень. Я приподнялся, сел, и по-мужски обнял старика...

- Будет, будет тебе, Сяб.

- Скольких, я убил скольких!.. за что мне это, и не дал ни одной жизни. Меня преследуют кошмары из дома, мои руки в крови, и я чувствую во рту её вкус.

- Но они бы нас...

- Но мы живы, а они в песок отдают свою воду. И она давали жизнь, а ты, ты дал хоть одну жизнь?!

- Да как-то...

- Я тоже нет, не хотел, но ведь осознал, понял! И ласкал женщин, любя их как сестёр, чтобы дать жизнь, не выходит, ни разу не получилось, ни у кого, ни у кого, проклятие бездомных гонит нас. Откуда мы только беремся, и кто нас проклинает?

- Мы много детей спасли вчера... и женщин.

- Вчера мы накопали вдвое больше могил, чем тут женщин и детей.

- Ты знаешь что их ждало.

- Это моё единственное утешение.

Старый бездомный неожиданно взял себя в руки. Мы, бездомные, как кремень, мы спим под небом и ходим в дома, принося оружие, патроны и металл...

- Спасибо тебе, Йхо, я не забуду тебя. Я ухожу дальше, на север, на юге я не нашел ответов, не нажил детей. Я стар для домов. Но может быть я готов к ответам.

- И я не забуду тебя, Сяб. Ты спас мою жизнь.

- Ты не сможешь оплатить этот долг, я прощаю его тебе, - и смачно рассмеялся низким теплым смехом. В этот миг с него слетела холодность, и я понял, что он готов к ответам. Таким я его и запомнил, когда он всё ещё посмеиваясь, встал и ушёл.

Я очень не люблю, когда люди уходят навсегда из моей жизни, я и так уж очень обширное кладбище для чужих, порой весьма скорбных откровений. Сколько мы с ним были знакомы? И я так рад, что мы вырвались за пределы отношений "просто знакомый". Живой человек почти завсегда лучше. Я встал, вытер набежавшие слёзы и пошел, пошатываясь к посту, проверить как там мой мотоцикл и спросить Капитана чем я могу помочь, ну и помог.

Капитан не стеснялся использовать любые свободные руки. Три дня мы разбирали завалы и даже восстановили одну турель, но поставили её так, что башня её едва-едва поднималась над землей, чтоб в неё труднее попасть было. Потом рыли окоп, поставили по-новой заграждения от камулов. Начали готовить ловушки и очищать старые, тут работы много, надо большие ямы рыть, чтобы камул, разъяренный болью, не мог выскочить, уцепившись за края. На сколько хватило яда смазали колья в ловушках и на заграждениях. Меня же отравляла вина и горечь, оттого, что мы опять городим смерть на смерти. А так хоть работой забывался, и то иной раз присяду в уголке, и аж трясёт от мерзости и крови, потом обычно рядом Капитан присаживался и молча курил рядом.

Потом мне пришлось съездить до соседей, до Кожуха, за ядом бурки, выменял его на тот духовой пистолет, что я добыл и три кочевничьи головы. Яд этот надо признать особо дрянной, действует быстро, он скапливается под шкурой дохлого косорота. Косорот и при жизни тварь весьма ядовитая, в нем, похоже в живом противоядие есть, которое частично ослабляет действие яда, а когда он дохнет - противоядие не образуется и такая ядреная отрава выходит - пока не выветрится сильно даже самих косоротов валит. Или это оттого, что он по всему телу растворен и только по смерти под кожей оседает? И ещё пригласил старейшину Кожуха на совет. Дабы обсудить возможности совместного отражения нападений кочевников. Я в это не верил.

Капитан тоже. Мы часто с ним гуляли по вечерам беседуя, осматривая посты. Он тяжело переживал каждое нападение, каждое из них уносило людей, его людей. Но в этот раз хотя бы не добрались до женщин и детей, но в Заступе осталось всего три десятка мужчин способных держать оружие, почти все они были ранены. Этой земле были нужны новые сыны. Женщины были ласковы, но что-то со мной не так, и мужики уже частенько посмеивались надо мной. Беззлобно. А мне было всё равно.

Стали всё чаще и чаще приходить кошмары, даже когда не спал. Там плакали женщины, и руки мои были в крови их защитников, и руки жгло, так, словно они были моей совестью. Снилось, что я с кочевниками ритуально пытаю человека, мужчину, его глаза открыты, мне передают его печень, и тут я понимаю, что это Сяб. А потом вставало красное солнце, и кочевники пропадали, деревья, трава, колючки, всё пропадало и оставался только я и Сяб, он светился и пропадал. От этого света я покрывался ожогами, обоженная кожа схватывалась струпьями, которые, облетая, обнажали чешую. На моих передних лапах прорастали когти. Ими я рвал мужчин, а потом их женщины рыдали у моих ног, и всё начиналось с начала.

От этого я просыпался в поту, от этого я каждый раз вздрагивал, когда ко мне прикасались, и боялся смотреть на свои руки, страшась обнаружить там когти. Поэтому я не мог смотреть на женщин. Не спасало уже даже то, что я постоянно напивался. Ведь мне не было всё равно - мне было жутко. Это был зов дома. Я уже не помню, когда он начинался без кошмара. Когда-то он был просто зудом, и мальчишеским удальством. Я вдвое моложе Сяба, но, кажется, так же стар. Мне больно.